<< Главная страница

VI




История Спирькиной любви была очень грустная, начиная с того, что он не знал даже самого слова - любовь. По его понятиям, это была присушка. Взяла хитрая баба и заколдовала. Дело тянулось целых пять лет. Спирька часто бывал в Ольховке у переселенцев, но встречал Дуньку очень редко и то мельком. Их разговоры ограничивались взаимной перебранкой.
- Што ты на меня воззрился, как свинья на мертвого воробья? - спросит иногда Дунька.
- У, гладкая!.. - ответит Спирька и обругает.
Дунька жаловалась на озорника мужу, но Степан был смирный мужик и не обращал внимания. Известно, сибиряки отчаянные, удержу в них нет.
А у Спирьки с каждым годом сердце все больше и больше разгоралось. Он не мог дать себе отчета, что с ним делается, а только Дунька не выходила у него из головы. Разве можно было ее применить к другим бабам? Глянет, так точно огнем обожжет. На Спирьку нападала жестокая тоска, и он топил свое горе по кабакам. Пьяный он часто плакал и жаловался кабацким друзьям, что его испортила одна женщина. Прямо он не называл Дуньки, а только намекал, что она из переселенок.
- Как змея проползла... Вот какое дело! И сплю и вижу ее...
Кабацкие приятели от души сочувствовали Спирькину горю, от искреннего сердца ругали его и советовали бить ведьму, которая такими делами занимается.
Но раньше Спирька еще сомневался, что Дунька была ведьма, и только теперь это сделалось ему ясным как день. И какая ведьма - издали приворожила. Другие ведьмы или накормят чем, или опоят человека, а эта одним глазом только поглядела, и Спирька готов. Даже сейчас, после расправы в волости, он не мог рассердиться на нее по-настоящему. Были мысли довольно жестокого характера, но они падали, как осенний сухой лист с дерева. По возвращении из волости Спирька решил про себя, что спалит двор у старика Антона, и эта мысль ему очень нравилась. Темная ветреная ночь... все спят... и вдруг над Ольховкой зарево, а через два часа хоть шаром покати. Для отвода глаз Спирька хотел притвориться больным и вылежать в избе с неделю. На, потом разбирай да ищи ветра в поле... Кто поджег - руки-ноги не оставил. Нехорошо было то, что расейская стройка дружная, изба к избе, и вся деревня могла сгореть, как хороший костер. Не стоило из-за Дуньки по миру пускать столько народу. Другой способ - изводить Дуньку самому. Приехал к избе верхом, да и давай золотить ведьму всякими словами. Переселенские мужики смирные, все стерпят. Опять нехорошо...
Целых три дня думал Спирька, и ничего не выходило. Виноваты и свои расстанские, зачем выдали головой новоселам. Хорошо бы им красного петуха запустить, чтобы чувствовали вполне: "Надо вас, варнаков, учить... Простоваты вы, чтобы драть человека незнамо за што. Какой же это порядок? Сегодня одного отодрали, а завтра другого будете драть... А еще господа старички называются. От всего общества честь... Одной водки сколько вытрескают на сходах за мирской счет".
Но ни одному из этих жестоких планов Спирьки не суждено было осуществиться.
Раз, на самом брезгу, Спирька был разбужен стуком в окно.
- Эй ты, приятный человек...
- Кого там черт принес? - откликнулся Спирька с печи.
- А ты выглянь в окошко.
Спирька слез с печи и выглянул. Перед его избой стояла кучка ольховских новоселов с ходоком во главе.
- Чего вас носит, полуночников? - обругал Спирька.
- А ты выдь из избы-то. Разговор маленький есть.
- Знаю я ваши разговоры... Опять, что ли, драть?
- Зачем драть, приятный человек, а так для разговору слов. Ежели добром не выдешь, так сами в избу придем... Тебе же хуже будет, приятный человек.
Спирька некоторое время соображал, хотя выбирать было не из чего. Потом на него напало озлобление, и он смело пошел из избы. Но его схватили десятки дюжих рук, едва он переступил порог сеней.
- Получай, братцы... - обрадованно загалдели мужики. - Пн самый и есть озорник. Держи его крепче!..
В один момент Спирька был связан.
- А вот увидишь, приятный человек... Ребята, волоките озорника.
- Братцы...
Спирьку потащили посредине улицы, довольно невежливо подталкивая под бока. Он только кряхтел и по обыкновению ругался. Стояло самое раннее утро, так что не топилась еще ни одна изба. Окрестные горы были подернуты туманною дымкой. На топот десятков ног и глухой говор сопровождавшей Спирьку толпы кое-где в окнах показывались головы.
- Братцы, убивают! - кричал Спирька, когда замечал мужицкую голову. - Ох, убивают...
За эти возгласы ему действительно доставались дюжие тумаки, а потом чья-то корявая рука зажала Спирькин рот.
- Молчи, конокрад!
Последнее восклицание сделало все ясным. Спирька понял, зачем его волокут в Ольховку, и ему вперед представилась ужасная картина мужицкого самосуда. Он сам видал, как насмерть бьют конокрадов, и сам даже участвовал в жестоких расправах. Да, все было ясно как день, и даже Спирька ужаснулся, когда толпа свернула в переулок налево. Очевидно, новоселы не желали вести Спирьку через Расстань, чтобы не поднимать на ноги расстанских мужиков, которые могут заступиться за односельчанина. А у себя в Ольховке сделают, что хотят.
Спирьку потащили полем. Толчки делались сильнее. Кто-то ударил Спирьку по щеке. Дюжие мужицкие руки держали его, как в клещах. У Спирьки начала кружиться голова от страшной боли в левом плече, - очень уже поусердствовали скрутить ему руки за спиной.
Ольховка была вся на ногах, когда привели Спирьку. Его встретили озлобленные лица. Кто-то ругался, какая-то женщина причитала. Старуха, жена ходока Антона, так и вцепилась в Спирьку.
- Пн... ен самый!.. А я ему глаза повытыкаю, озорнику.
Обезумевшую от ярости старуху едва оттащили.
- Ох, разорил ен нас всех!.. - причитала она, - всю семью по миру пустил... Куды мы без лошадок? Страда наступит скоро, а мы как без рук... Снял с нас голову, озорник!..
- Это ен со злости, што тогда поучили за Дуньку в волости, - объяснял голос в толпе. - И лукав пес...
Спирьку затащили на двор к Антону и положили связанного на земле. Тащившие его мужики запыхались. На всех лицах была написана твердая решимость разделаться с конокрадом по-свойски, чтобы другим-прочим подобным озорникам вперед не было повадно. Спирька был осужден заранее, осужден целым крестьянским миром, и теперь оставались только маленькие формальности. Когда к нему подошел Степан и ткнул тяжелым мужицким сапогом прямо в лицо, так что брызнула кровь, его остановили.
- Не трошь, Степан... Теперь ен никуда не уйдет из наших рук.
Составился полевой суд. Вся задача заключалась в том, чтобы выпытать от Спирьки, куда он угнал лошадей. Степан, задыхаясь от волнения, в сотый раз рассказал, как они втроем караулили лошадей на зеленях и как их украли прямо у них из-под носу. В темноте воров не могли разглядеть.
- Ну, теперь твоя речь, - обратился старик Антон к Спирьке. - Доказывай, куда дел лошадей?
У Спирьки быстро мелькнула тень надежды на спасение. Он ответил с дерзостью:
- Не меня надо бить, а ваших пастухов... Чего они-то глядели? Воров трое - и их трое.
Толпа немного смутилась. Каждое мгновение было дорого, и Спирька решил дорого продать свою грешную душу. Он обругал всех и смело заявил:
- Уж ежели на то пошло, так я один вам выворочу украденных коней... Дураки вы все!.. Где вас надо, так там вас и нет...
Эта смелая ругань произвела известное впечатление. Кругом виноватые люди не будут ругаться, особенно, когда смерть на носу.
- Я вам всем покажу, как надо на свете жить! - уже смело заговорил Спирька. - Спросите суседей, никуда я из избы с вечера не выходил... По насердкам* вы меня взяли. Говорю: один выворочу всех коней. Мне же в ноги потом будете кланяться, лапотники... Разве такие мужики бывают? Эх, вы... А Степке я сам обе скулы сворочу. Его надо бить-то, шалого.
______________
* По насердкам - по злобе, в сердцах. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)


далее: VII >>
назад: V <<

Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Озорник
   I
   II
   III
   IV
   V
   VI
   VII
   VIII
   ПРИМЕЧАНИЯ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация